Геннадий Жаворонков. Несравненная Гюзель

Геннадий Жаворонков
Несравненная Гюзель

Сначала в дверной щели показался ее шелушащийся нос, потом появилась она вся - протопала через класс и плюхнулась за парту Петьки Гудымы.

— Здрасьте, - сказал физик ласково.

Новенькая подняла глаза, внимательно оглядела Илью Матвеевича и вдруг улыбнулась. Собственно, она улыбалась, уже когда вошла, а тут еще просияла, словно увидела перед собой близкого и родного человека.

— Здрасьте, - прошепелявила она, продемонстрировав всему классу отсутствие трех передних зубов.

Дефект челюсти несколько смутил физика, и он дипломатично спросил:
— А вы, собственно, дама, кто?

Девчонка на "даму" не обиделась и сообщила, доверительно обращаясь ко всем:
— Я - Гюзель Кюзякина!

Весь класс дружно засмеялся. Петька Гудыма заерзал на парте и пропел рано прорезавшимся баском:
— Хошь, зови меня Гюзя, а хошь, Кюзя

— Мальчик, - не переставая улыбаться, сказала новенькая, - а вот скоро тех, кто обзывается, будут наказывать штрафом с родителей или одним годом исправительно-трудовых работ по месту жительства! Петька покраснел и умолк. Его не устраивал ни штраф с родителей, ни год исправительно-трудовых работ даже по месту жительства.
Самое большое наказание, которое ему пришлось перенести в жизни, удар по шее, полученный от Нины Собакиной, которую он попытался перекрестить в Песикову. Класс насторожился и зауважал новенькую.

— Тихо! - потребовал Илья Матвеевич, хотя в классе и без того было тихо.

Он стукнул по столу банками Лейдца, давая этим понять, что на свете существуют явления почище Кюзякиной. Класс пригнул головы и углубился в контрольную, которая состояла из бесчисленных вариантов, лично придуманных Ильей Матвеевичем. Например: почему газовая труба сначала широкая, а потом узкая? Неужели кому-то хочется, чтобы чайник на плите закипал нескоро?

Этот "кто-то", настроенный против чайника, представлялся Гудыме в виде шпиона в прорезиненном плаще и потрепанной шляпе. Других решений на ум не приходило, Кюзякина притихла лишь на секунду, потом, заглянув Петьке в листок с условием, тотчас же подсунула ему промокашку с решением. Когда Гудыма за двадцать минут до окончания урока  сдал контрольную, класс ахнул.
Еще не сдала Собакина, еще Ольга Дудина пыхтела над решением, а Петька Гудыма сделал?! Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Все подозрительно покосились на Кюзякину.
Она листала какую-то книжку и была вроде бы ни при чем. в физическое озарение Петьки могла поверить его бабушка, Илья Матвеевич, директор школы, но не класс. На парту к новенькой посыпались промокашки с условиями задач. Гудыма аккуратно сортировал их и подсовывал Кюзякиной. Гюзель щелкала задачки, как орехи, а "ядрышки" от них  распределял Петька. За оставшиеся до звонка двадцать минут все желающие были удовлетворены. Илья Матвеевич собрал контрольные в стопку и величественно покинул класс. Все повскакивали со своих мест и окружили новенькую.

— Ну, ты даешь, Кюзякина ! - восхитился Петька.

— Ты, может, к нам из спецшколы?

— Может быть, - уклончиво согласилась Гюзель.

— А может, у тебя отец физик?

— Может быть...

— А может, ты теперь всегда за нас будешь?

— Может, и всегда...

— Вот это здоровски! Ну, Собакина, теперь мы уже точно среди шестых классов первыми будем...  

— Умолкни, - потребовала Нина, -  может, Кюзякина за тебя всю жизнь думать будет?

— Не, - пояснил Петька, - только еще пять лет - в школе. Здесь разве жизнь?

— Дурак! - сказала Собакина.

— Нельзя так говорить! - тревожно пискнула новенькая.

- За оскорбление личности, а равно как и всего общества в целом виновные несут ответственность...
Гюзель вдруг втянула голову в плечи и звонко чихнула.

— Может, у тебя отец прокурор? - испуганно поинтересовался Петька.

— Может быть, - легко согласилась Кюзякина и спрятала свой шелушащийся нос в вышитый гладью платок. Гудыма, почувствовав себя под строгим прокурорским надзором, нахохлился и зазвенел "шпорами" - тремя гайками и велосипедным ключом в кармане.

— Ты, Кюзякина, молодец, что к нам попала. Это, можно сказать, наша обоюдная удача. у нас, понимаешь, по части обязанностей (Петька выразительно покосился на Собакину) все в порядке. А вот по части прав у нас, прямо скажем, существенная недоработка...

Петька вещал высоким стилем производственного протокола. Собакина, естественно, без Петьки, несмотря на их вечные ссоры, никогда бы не стала Собакиной, то есть членом совета дружины школы. В совет ее выбрали вести протоколы, но она их только переписывала своим старушечьим почерком, а оформлял их в нужном "деловом" стиле Гудыма. Дар же высокого стиля Петька обрел еще во младенчестве, когда регулярно посещал с бабушкой заседания домового совета. Во всей школе не было второго такого Петьки. А тут еще классу подвезло на Кюзякину с ее великолепными знаниями по охране человеческого достоинства. Класс ликовал. Собакина с ее авторитетом и Петька Гудыма были оттеснены на второй план, так как, естественно, чаще требовалось оградить человеческое достоинство, чем запутать собственную мысль. Все последующие дни шестой "Б"  жил славой Кюзякиной: к Гюзель из всех классов шли ходоки - обиженные и оскорбленные. Девчонке из параллельного шестого, которую вконец задразнили ребята, она поведала под большим секретом, что очень скоро опять введут раздельное обучение и всех мальчишек изгонят в другую школу за пять остановок от нашей, а проездных билетов не дадут. Федьке Кастрюлькину - вечному троечнику по физкультуре - она вбила в голову, что он ценный экземпляр. Что им вот-вот заинтересуется Академия наук, и Луну якобы не заселяют только потому, что не хватает таких удивительных людей, как Федька.

— Ты только подумай! - кричала она. — Что делать на Луне таким бугаям, как наш чемпион Ездаков? Там же почти совсем отсутствует притяжение... Стоит Ездакову прыгнуть - и он уже на обратной стороне Луны! И кому нужны такие прыгуны? Там же необходимы такие, как ты: легонькие, слабенькие, которые могут ходить, а не прыгать, как Ездаков, поднимая песчаные бури...

Ездаков, узнав про лунную теорию Кюзякиной, загоготал и не придал ей никакого значения. Но потом почему-то обиделся и вызвал Гюзель на лестничную площадку для разговора. Подробностей их объяснения не знал никто, однако высказывались предположения, что Кюзякина обещала Ездакову жизнь в условиях подводной стихии и тот остался доволен своим будущим.

Новенькая притащилась даже на репетицию в драмкружок старшеклассников, куда ее вовсе никто не звал. Кружок в отсутствие руководителя, уехавшего куда-то обмениваться опытом, переживал период распада. Две примы - из десятого "А" и десятого "В" никак не могли поделить одну главную роль. Кюзякина выслушала обе стороны и приняла совершенно дурацкое решение, которое почему-то всеми было встречено с восторгом. Она предложила в первом действии играть главную роль приме из десятого "А" , а во втором - приме из десятого "В", обосновав это тем, что героиня до замужества - это один человек, а после замужества - другой.

Староста драмкружка, встретив Петьку на улице, с интересом спросил:

— Это у вас, что ли, учится такая маленькая, чернявенькая?

— У нас ! - впервые не собой погордился Петька.

— Голова! - похвалил староста.- Мейерхольд. Вы ее того... берегите!

На всех переменках класс был забит разными личностями, нуждающимися в юридической помощи. Они то орали во все горло, то заговорщически шептались по углам, не обращая должного внимания ни на Собакину - члена совета дружины, ни на Петьку - знатока делового стиля. Однажды пришли даже первоклашки и позвали Кюзякину к себе для консультации по поводу вскрытия могилы какой-то птички. Виновные понесли наказание, а птичка была вторично погребена в школьном саду, где ей обеспечивался отныне вечный покой.

Скандал разразился через две недели, когда даже самые опытные астрологи шестого "Б" не предсказывали классу никаких грядущих перипетий. Опять был урок физики, и Илья Матвеевич вошел в класс без своих любимых лейденских банок, но с бухгалтерскими счетами под мышкой. Петька первым почувствовал надвигающуюся грозу и мысленно прорепетировал речь перед родными и близкими в защиту себя, хотя пока еще не догадывался, от чего придется защищаться. Илья Матвеевич раздал контрольные, но не все, а чуть больше половины. И именно тем, кто самостоятельно отстаивал свои знания в области физики. На столе остались работы тех, кто отстаивал свои, знания при помощи Кюзякиной. На секунду в Петькиной голове мелькнула спасительная мысль, что всех их за оригинальность решений физик решил послать на городскую олимпиаду.

— Тэк-с! - прищелкнул языком физик. - Кюзякина, она же, извините, и Гюзель...

— Я! - вскочила Кюзякина, хотя ее никто не просил.- Я не писала контрольную...

— Тэк-с, - повторил Илья Матвеевич.

— Работы я ваши, Кюзякина, прочитал. Часть из них я оценил на "отлично" , часть на "хорошо", а часть - на отвратительно...

— Сложив все эти оценки вместе (физик подвинул костяшки счетов вправо), я получил довольно-таки бессмысленный балл - что-то около сорока и одной сотой. Я извлек из этого числа квадратный корень, совершил еще кое-какие математические операции и получил в конечном счете нуль (Илья Матвеевич сдвинул костяшки влево.) Нуль! Физик поглядел на новенькую. — У вас родители случайно не физики? — Может быть...- промямлила Кюзякина.

— Да,- охотно согласился Илья Матвеевич, — у нас это вполне может быть... А вот у них (он кивнул на стопку работ, лежащих на столе) этого, прямо скажем, быть не может! И дабы возместить им печальное отсутствие родственников-физиков, мы объявим им что?

— Контрольную,- мрачно подсказал ему Петька.

— Правильно, Гудыма, контрольную. При которой любой балл будет снижен на...

— Единицу,- догадался Петька.

— Правильно, на единицу... Будьте добры, Кюзякина, раздайте физическим сиротам варианты работ, а потом мы с вами лично побеседуем о великолепном лейденском феномене.

После очередной контрольной пострадавшие окружили Кюзякину.

— Мейерхольд! - фыркнул Петька.

— Что же ты, а? Ты чего же это так?! - закричали все.

— Ландау! - опять съязвил Петька и толкнул новенькую плечом. Привычка говорить протокольным стилем покинула его, и он вещал предельно коротко и ясно.

— Лучше всех, да? Юрист, да? Трепло ты, а не юрист! Как вот щас дам...

— Я... - раскрыла было рот Кюзякина, но все заорали еще громче. Из этого дружного ора можно было только понять, что Кюзякина нарочно решила задачки так, чтобы все догадались, что шестой "Б" так решать не может. И что она слишком заносится и вообще только и делает, что врет. Некоторое время Гюзель слушала все эти выкрики и не обращала внимания на толчки, а потом вырвалась из плена и побежала вниз по лестнице.

— Так будет со всеми, - с пафосом произнес Петька,- кто впереди интересов коллектива будет ставить свои личные интересы, тем самым культивируя в себе эгоцентризм.

Высокий дар протокольного стиля снова вернулся к нему. На следующий день Кюзякина в школу не явилась. Не пришла она и на другой день. Обычно на отсутствие кого-нибудь в классе не обращали особого внимания. Каждый школьник имеет священное право болеть ангиной и гриппом. Но как назло в этот день все время заглядывали первоклашки и выпрашивали кюзякинский адрес. Потом пришли две примирившиеся звезды школьного театра - приглашать новенькую на очередную репетицию. Всем постоянно нужна была Кюзякина. И складывалось впечатление, что существование школы без Гюзель находится под вопросом, как существование полка, потерявшего знамя. При выяснении причин отсутствия были найдены свидетели, которые видели Кюзякину с пятью пачками мороженого в руках. Петька высказал мысль, что его соседка по парте решила отравиться, на что Собакина привычно обозвала его дураком.

На четвертый день Собакина сколотила инициативную группу, которая, проанализировав события, обвинила Петьку в подстрекательстве Кюзякиной к самоубийству. Но он и без того был в отчаянии. Шестой "Б" третировали все, от первоклашек до десятиклассников.

В переменках их задирали и в конечном счете загнали в самую темную часть коридора с нефункционирующим туалетом. Нужны были срочные меры по спасению чести класса. Инициативная группа во главе с Собакиной и примкнувшим к ним Гудымой отправилась домой к Кюзякиной. Дом был двухэтажный и пока еще без мемориальной доски. Они вошли в него и сразу же увидели женщину, моющую полы, которая и оказалась мамой Кюзякиной. В комнату все вошли гуськом, сохраняя на лицах должное уважение к загробной жизни, в которую собиралась переселиться их одноклассница.

Постель Гюзель была похожа на распечатанный саркофаг, а сама Кюзякина - на труп, приготовленный к бальзамированию. Петька толкнул Нину Собакину под локоть. Речь Собакиной удалась на славу, даже Петька внутренне признал это. В ней было про все: и про неземную красоту Кюзякиной, и про ее ум, и про место в обществе, и даже про то, что могло бы быть с Гюзелью в будущем, раздумай она вдруг покидать грешную землю. Когда Нина кончила, все присутствующие готовы были разрыдаться, поняв наконец, с каким великим человеком свела их судьба.

Петька откашлялся, чтобы хрипота не мешала ясности звучания делового стиля, и вдруг заканючил тенорком профессионального ябедника:

— Да, Кюзякина, тебе хорошо... Ты болеешь, Шитиков болеет, Крапивина с Тишкой в "Артеке", а нас теперь так мало, что чуть ли не каждый день вызывают к доске. А еще и грозятся городской контрольной... Хорошо тебе, Кюзякина, а нам плохо...

Бездыханное тело шевельнулось, и, к великому изумлению опечаленных одноклассников, из-под простыни показался облупленный до красноты нос и два черных разбойничьих глаза. Гюзель цокнула языком и протрещала простуженным басом:

— Ты не расстраивайся, Петька. Это я тебе точно говорю. Скоро будет так много больных, что все больные будут ходить в школу, а здоровые - сидеть дома, чтобы не заразиться...

Любимое чтение seryidvd 05.08.2018, 09:11 225
Возможно, Вас заинтересует:
  Всего комментариев: 0
avatar